Конь и его мальчик
3. У ВРАТ ТАШБААНА
-- Меня зовут Аравитой, -- начала рассказчица. -- Я прихожусь
единственной дочерью могучему Кидраш-тархану, сыну Ришти-тархана, сына
Кидраш-тархана, сына Ильсомбрэз-тисрока, сына Ардиб-тисрока, потомка богини
Таш. Отец мой, владетель Калавара, наделен правом стоять в туфлях перед
Тисроком (да живет он вечно). Мать моя ушла к богам, и отец женился снова.
Один из моих братьев пал в бою с мятежниками, другой еще мал. Случилось так,
что мачеха меня невзлюбила, и солнце казалось ей черным, пока я жила в отчем
доме. Потому она и подговорила своего супруга, а моего отца, выдать меня за
Ахошту-тархана. Человек этот низок родом, но вошел в милость к Тисроку (да
живет он вечно), ибо льстив и весьма коварен, и стал тарханом, и получил во
владение города, а вскоре станет великим визирем, Годами он стар, видом
гнусен, кособок и повадкою схож с обезьяной. Но мой отец, повинуясь жене и
прельстившись его богатством, послал к нему гонцов, которых он милостиво
принял и прислал с ними послание о том, что женится на мне нынешним летом.
Когда я это узнала, солнце померкло для меня и я легла на ложе и
плакала целые сутки, Наутро я встала, умылась, велела оседлать кобылу по
имени Уинни, взяла кинжал моего брата, погибшего в западных битвах, и
поскакала в зеленый дол. Там я спешилась, разорвала мои одежды, чтобы сразу
найти сердце, и взмолилась к богам, чтобы поскорее оказаться там же, где
брат. Потом я закрыла глаза, сжала зубы, но тут кобыла моя промолвила как
дочь человеческая: "О, госпожа, не губи себя! Если ты останешься жить, ты
еще будешь счастлива, а мертвые -- мертвы".
-- Я выразилась не так красиво, -- заметила Уинни.
-- Ничего, госпожа, так надо! -- сказал ей Игого, наслаждавшийся
рассказом. -- Это высокий тархистанский стиль. Хозяйка твоя прекрасно им
владеет. Продолжай, тархина!
-- Услышав такие слова, -- продолжала Аравита, -- я подумала, что разум
мой помутился с горя, и устыдилась, ибо предки мои боялись смерти не больше,
чем комариного жала. Снова занесла я нож, но кобыла моя Уинни просунула
морду между ним и мною и обратилась ко мне с разумнейшей речью, ласково
укоряя меня, как мать укоряла бы дочь. Удивление мое было так сильно, что я
забыла и о себе, и об Ахоште. "Как ты научилась говорить, о кобыла?" --
обратилась я к ней, и она поведала то, что вы уже знаете: там, в Нарнии,
живут говорящие звери, и ее украли оттуда, когда она была жеребенком.
Рассказы ее о темных лесах и светлых реках, и кораблях, и замках были столь
прекрасны, что я воскликнула: "Молю тебя богиней Таш, и Азаротом, и
Зардинах, владычицей мрака, отвези меня в эту дивную землю!" -- "О, госпожа!
-- отвечала мне кобыла моя Уинни, -- в Нарнии ты обрела бы счастье, ибо там
ни одну девицу не выдают замуж насильно". Надежда вернулась ко мне и я
благодарила богов, что не успела себя убить. Мы решили вернуться домой и
украсть друг друга. Выполняя задуманное нами, я надела в доме отца лучшие
мои одежды и пела, и плясала, и притворялась веселой, а через несколько дней
обратилась к Кидраш-тархану с такими словами: "О, услада моих очей, могучий
Кидраш, разреши мне удалиться в лес на три дня с одной из моих прислужниц,
дабы принести тайные жертвы Зардинах, владычице мрака и девства, как и
подобает девице, выходящей замуж, ибо я вскоре уйду от нее к другим богам".
И он отвечал мне: "Услада моих очей, да будет так".
Покинув отца, я немедля отправилась к старейшему из его рабов, мудрому
советнику, который был мне нянькой в раннем детстве и любил меня больше, чем
воздух или ясный солнечный свет. Я велела ему написать за меня письмо. Он
рыдал и молил меня остаться дома, но потом смирился и сказал: "Слушаю, о
госпожа, и повинуюсь!". И я запечатала это письмо и спрятала его на груди.
-- А что там было написано? -- спросил Шаста.
-- Подожди, мой маленький друг, -- сказал Игого. -- Ты портишь рассказ.
Мы все узнаем в свое время. Продолжай, тархина.
-- Потом я кликнула рабыню и велела ей разбудить меня до зари, и
угостила ее вином, и подмешала к нему сонного зелья. Когда весь дом уснул, я
надела кольчугу погибшего брата, которая хранилась в моих покоях, взяла все
деньги, какие у меня были, и драгоценные камни, и еду. Я оседлала сама
кобылу мою Уинни, и еще до второй стражи мы с нею ушли -- не в лес, как
думал отец, а на север и на восток, к Ташбаану.
Я знала, что трое суток, не меньше, отец не будет искать меня,
обманутый моими словами. На четвертый же день мы были в городе Азым Балдах,
откуда идут дороги во все стороны нашего царства, и особо знатные тарханы
могут послать письмо с гонцами Тисрока (да живет он вечно). Потому я пошла к
начальнику этих гонцов и сказала; "О, несущий весть, вот письмо от
Ахошты-тархана к Кидрашу, владетелю Калавара! Возьми эти пять полумесяцев и
пошли гонца". А начальник сказал мне: "Слушаюсь и повинуюсь".
В этом письме было написано: "От Ахошты к Кидраш-тархану, привет и мир.
Во имя великой Таш, непобедимой, непостижимой, знай, что на пути к тебе я
милостью судеб встретил твою дочь, тархину Аравиту, которая приносила жертвы
великой Зардинах, как и подобает девице. Узнав, кто передо мною, я был
поражен ее красой и добродетелью. Сердце мое воспылало и солнце показалось
бы мне черным, если бы я не заключил с ней немедля брачный союз. Я принес
должные жертвы, в тот же час женился, и увез прекрасную в мой дом. Оба мы
молим и просим тебя поспешить к нам, дабы порадовать нас и ликом своим, и
речью, и захватить с собой приданое моей жены, которое нужно мне
незамедлительно, ибо я потратил немало на свадебный пир. Надеюсь и уповаю,
что тебя, моего истинного брата, не разгневает поспешность, вызванная лишь
тем, что я полюбил твою дочь великой любовью. Да хранят тебя боги".
Отдавши это письмо, я поспешила покинуть Азым Балдах, дабы миновать
Ташбаан к тому дню, когда отец мой прибудет туда или пришлет гонцов. На этом
пути за нами погнались львы и мы повстречались с вами.
-- А что было дальше с той девочкой? -- спросил Шаста.
-- Ее высекли, конечно, за то, что она проспала, -- ответила Аравита.
-- И очень хорошо, она ведь наушничала мачехе.
-- А по-моему, плохо, -- сказал Шаста.
-- Прости, о тебе не подумала, -- сказала Аравита.
-- И еще одного я не понял, -- продолжал он, -- ты не взрослая, ты не
старше меня, а то и моложе. Разве тебя можно выдать замуж?
Аравита не отвечала, но Игого сказал:
-- Шаста, не срамись! У тархистанских вельмож так заведено.
Шаста покраснел (хотя в темноте никто не заметил), смутился и долго
молчал. Игого тем временем поведал Аравите их историю, и Шасте показалось,
что он слишком часто упоминал всякие падения и неудачи. Видимо, конь считал,
что это забавно, хотя Аравита и не смеялась. Потом все легли спать.
Наутро все четверо продолжили свой путь, и Шаста думал, что вдвоем было
лучше. Теперь Игого беседовал не с ним, а с Аравитой. Благородный конь долго
жил в Тархистане, среди тарханов и тархин, и знал почти всех знакомых своей
неожиданной попутчицы. "Если ты был под Зулиндрехом, ты должен был видеть
Алимаша, моего родича", -- говорила Аравита, а он отвечал: "Ну, как же!
Колесница -- не то, что мы, кони, но все же он храбрый воин и добрый
человек. После битвы, когда мы взяли Тебеф, он дал мне много сахару". А то
начинал Игого: "Помню, у озера Мезраэль..." и Аравита вставляла: "Ах, там
жила моя подруга, Лазорилина. Дол Тысячи Запахов... Какие сады, какие цветы,
ах и ах!" Конь никак не думал оттеснить своего маленького приятеля, но тому
иногда так казалось. Когда встречаются существа одного круга, это выходит
само собой.
Уинни сильно робела перед таким конем и говорила немного. А хозяйка ее
-- или подруга -- ни разу не обратилась к Шасте.
Вскоре, однако, им пришлось подумать о другом. Они подходили к
Ташбаану. Селенья стали больше, дороги -- не так пустынны. Теперь они ехали
ночью, днем -- где-нибудь прятались, и часто спорили о том, что же им делать
в столице. Каждый предлагал свое и Аравита, быть может, обращалась чуть-чуть
приветливей к Шасте; человек становится лучше, когда обсуждает важные вещи,
а не просто болтает.
Игого считал, что самое главное -- условиться поточнее, где они
встретятся по ту сторону столицы, если их почему-либо разлучат. Он предлагал
старое кладбище -- там стояли усыпальницы древних королей, а за ними
начиналась пустыня. "Эти усыпальницы нельзя не заметить, они как огромные
ульи, -- говорил конь. -- И никто к ним не подойдет, здесь очень боятся
привидений". Аравита испугалась немного, но Игого ее заверил, что это --
пустые тархистанские толки. Шаста поспешил сказать, что он -- не тархистанец
и никаких привидений не боится. Так это было или не так, но Аравита сразу же
откликнулась (хотя и немного обиделась) и, конечно, сообщила, что не боится
и она. Итак, решили встретиться среди усыпальниц, когда минуют город и
успокоились, но тут Уинни тихо заметила, что надо еще его миновать.
-- Об этом, госпожа, мы потолкуем завтра, -- сказал Игого. -- Спать
пора.
Однако назавтра, уже перед самой столицей, они столковаться не могли.
Аравита предлагала переплыть ночью огибающую город реку, и вообще в Ташбаан
не заходить. Игого возразил ей, что для Уинни река эта широка, особенно --
со всадником (умолчав, что она широка и для него), да и вообще на ней и
днем, и ночью много лодок и судов. Как не заметить, что плывут две лошади, и
не проявить излишнего любопытства?
Шаста сказал, что лучше переплыть реку в другом, более узком месте, но
Игого объяснил, что там, по обе стороны, дворцы и сады, а в садах ночи
напролет веселятся тарханы и тархины. Именно в этих местах кто-нибудь
непременно узнает Аравиту, а может быть -- и мальчика.
-- Надо нам как-нибудь переодеться, -- сказал Шаста.
Уинни предложила идти прямо через город, от ворот до ворот, стараясь
держаться в густой толпе. Людям, сказала она, и впрямь хорошо бы
переодеться, чтобы походить на крестьян или на рабов, а седла и красивую
кольчугу завязать в тюки, которые они, лошади, понесут на спине. Тогда народ
подумает, что дети ведут вьючных лошадей.
-- Ну, знаешь ли! -- фыркнула Аравита. -- Кого-кого, а этого коня за
крестьянскую лошадь не примешь.
-- Надеюсь, -- вставил Игого, чуть-чуть прижимая уши.
-- Конечно, мой план не очень хорош, -- сказала Уинни, -- но иначе нам
не пройти. Нас с Игого давно не чистили, мы хуже выглядим -- ну, хотя бы
я... Если мы хорошенько выкатаемся в глине, и будем еле волочить ноги и
глядеть в землю, нас могут не заметить. Да, подстригите нам хвосты покороче,
и неровно, клочками.
-- Дорогая моя госпожа, -- сказал Игого, -- подумала ли ты, каково
предстать в таком виде? Это же столица!
-- Что поделаешь!.. -- сказала смиренная лошадь (она была еще и
разумной). -- Главное -- через столицу пройти.
Пришлось на все это согласиться. Шаста украл в деревне мешок-другой и
веревку (Игого назвал это "позаимствовал") и честно купил старую мальчишечью
рубаху для Аравиты.
Вернулся он, торжествуя, когда уже смеркалось. Все ждали его в роще, у
подножья холма, радуясь, что холм этот -- последний. С его вершины они уже
могли увидеть Ташбаан. "Только бы город пройти..." -- тихо сказал Шаста, а
Уинни ответила: "Ах, правда, правда!" Ночью они взобрались по тропке на холм
и, выйдя из под деревьев, увидели огромный город, сияющий тысячью огней.
Шаста, видевший это в первый раз, немного испугался, но все же поужинал и
поспал. Лошади разбудили его затемно.
Звезды еще сверкали, трава была влажной и очень холодной; далеко внизу,
справа, над морем, едва занималась заря. Аравита отошла за дерево и вскоре
вышла в мешковатой одежде, с узелком в руке. Узелок этот и кольчугу, и
ятаган, и седла сложили в мешки. Лошади уже перепачкались, как только могли;
чтобы подрезать им хвосты, пришлось снова вынуть ятаган. Хвосты подрезали
долго и не очень умело.
-- Ну, что это! -- сказал Игого. -- Ох, как бы я лягался, не будь я
говорящим конем! Мне казалось, вы подстрижете хвосты, а не повыдергиваете...
Было почти темно, пальцы коченели от холода, но в конце концов с делом
справились, поклажу нагрузили, взяли веревки (ими заменили уздечки и
поводья) и двинулись вниз. Занялся день.
-- Будем держаться вместе, сколько сможем, -- напомнил Игого. -- Если
же нас разлучат, встретимся на старом кладбище. Тот, кто придет туда первым,
будет ждать остальных.
-- Что бы ни случилось, -- сказал лошадям Шаста, -- не говорите ни
слова.